Из разговоров на Беломорстрое

Лосев Алексей Из разговоров на Беломорстрое

I Этот разговор проходил 1-го мая 1933 г. на Беломорстрое. Уже высилась красавица Маткожненская плотина, издали привлекая взор своим кокетливым, матово-зеленым ажуром. Уже приходил к концу восьмикилометровый 165-й канал, на котором круглые сутки стоял гул от подрывных работ, похожий на войну 1914-1915 г. на западном фронте, и из которого из одного было извлечено больше миллиона кубометров самых разнообразных пород. Велось последнее наступление для открытия Беломорско-Балтийского Канала летом этого года и для сдачи его тут же в эксплуатацию.

Мы отменили свои выходные дни с тем, чтобы компенсировать их впоследствии. И 1-е мая было нашим первым праздничным днем после двух месяцев работы.

Еще дня за два до этого я говорил в Проектном Отделе одному нервному, черноглазому и, кажется, умному молодому скептику, заведовавшему у нас чертежным отделением:

– Ну, Михайлов, как же поживает ваш анархизм?

Михайлов сухо ответил:

– Да так же, вероятно, как ваше вредительство.

– Но я опаснее вредительства… Почему вы заговорили о вредительстве? – сказал я без всякого смущения.

– А вы почему заговорили об анархизме?

– Я заговорил об анархизме потому, что вы сами неоднократно высказывались в этом направлении

– Вот что, любезный Николай Владимирович, – сказал Михайлов, вдруг переменивши враждебный тон на дружеский. – Надо нам договориться. Хотите, послезавтра, 1-го мая, я изложу вам свой взгляд в систематической форме?

– Сергей Петрович, – восторженно крикнул я, ударивши его по плечу. Сергей Петрович, это будет чудесно! Это будет замечательно! Вы же сами всегда так уклонялись…

Было решено: 1-го мая, часов около 6 вечера, мы собираемся у меня в Арнольдовском поселке и слушаем Михайлова.

– Но только вот что… – заговорил Михайлов, несколько понизивши тон. – Не будет ли это слишком теоретично?

Я, зная интересы Михайлова, посмотрел на него с удивлением. Он продолжал:

– Не лучше ли связать общие рассуждения с каким-нибудь конкретным вопросом?…

В таком случае, – быстро заговорил я, – какой же для нас еще более конкретный вопрос, чем наше строительство?

– Канал? – испуганно спросил Михайлов.

– Ну, да! Канал!

– Беломорстрой?

– Ну, конечно, Беломорстрой!

Михайлов помолчал и потом с некоторым ехидством сказал, еще более тихим голосом и с улыбкой:

– А не будет ли это более конкретно, чем надо?…

Я отвечал намеренно громким голосом:

– Да вы чего испугались? Что же, мы, строители и ударники Канала, не можем рассуждать о нашем собственном сооружении?!

– Вот что, Николай Владимирович, – ответил Михайлов. – Тогда уже давайте говорить просто о технике. Это будет и достаточно конкретно, и не нужно будет забираться нам в гущу злободневной беломорстроевской работы…

– Ну, что же, я и на это согласен, – отвечал я. – Но тогда надо выслушать еще кое-кого…

– Знаю, знаю! – подхватил Михайлов. – Вы хотите Коршунова…

– И Коршунова, и Елисеева, и Абрамова…

– Но ведь это же будет митинг!

– Не митинг, а производственное совещание.

Михайлов вдруг неожиданно рассмеялся молодым и чистым смехом, обнаруживши свои прекрасные зубы и как бы с головой выдавая свое юношеское, добродушное и еще незрелое, не испорченное мироощущение.

– Неужели вы хотите прямо в Проектном Отделе? – спросил он сквозь смех.

– А почему бы и не в Проектном Отделе? Читают же тут и об искусстве, и о философии…

– Но ведь то кружки.

– Ладно! – решительно сказал я. – Соберемся у меня? Пять-шесть человек – небось, ничего не случится.

Михайлову настолько хотелось говорить и слушать, что он тут же и согласился, хотя и вопреки правилам своего обычного поведения. 2. 1-го мая, около 6 часов вечера, с десяток человек сидело у меня на терраске, так как была очень теплая погода, хотя, впрочем, потом пришлось перейти в дом.

За самоваром и первомайскими пайками и угощениями разговор шел довольно бойко, и мы не сразу приступили к намеченной теме.

Гостями был наши инженеры и техники, кое-кто из экономистов и две женщины.

Компания была большею частью холостая или настолько оторванная от семьи, что никто даже и не вспоминал об этом. На Беломорстрое некогда было думать ни о семейных, ни о личных делах. Одна из женщин была инженер-гидротехник, дама лет 45, другая – молоденькая девица, чертежница.

После того как уже с полчаса болтали о текущих делах, я, боясь дальнейшего углубления в эти бесконечные и насущные темы, прервал общий разговор решительным предложением:

– Товарищи! Завтра нам вставать рано на работу. В нашем распоряжении всего каких-нибудь три часа. Не будем терять времени. Елена Михайловна и Клавдия Егоровна последят, чтобы у всех был чай. А мы – давайте приступим. Дальше невозможно. Начинаем. Сергей Петрович, начинайте!

Все смолкли, но Михайлов стал отнекиваться и просить разрешить ему после других. Я не стал его упрашивать, чтобы не тратить времени, и назвал Коршунова, который сразу согласился и начал свою речь так.

– Я согласен! И согласен я потому, что мое слово будет очень краткое. Для начала оно и хорошо будет. Другие потом разговорятся подробнее. Я, товарищи, думаю так. Я – матерый производственник. Я даже плохой проектировщик. Вся моя жизнь на трассе, среди металла, бетона и горных пород. Что такой человек может сказать о технике? Большинство, конечно, думает, что вот такой-то инженер и скажет о технике нечто особенно глубокое и веское. А я скажу вот что. Самое главное, товарищи, это – не философствовать. Самое глубокое, что я вам скажу, это вот что: техника есть техника. Оно как будто и глуповато звучит, – при этих словах Коршунова многие усмехнулись, – а тут-то самая глубина и есть. Чего только не навязывают технике! Она тебе и культура, она тебе и удобство жизни, она тебе и прогресс. Иные захлебываются от восторга перед техническими сооружениями. Другие ненавидят машину и вздыхают о добром старом времени, когда скрипели на телегах и заправляли лучинку. Но, товарищи! Существует одна такая истина, которую никто не хочет видеть в этом вопросе. И эта истина, если хотите, жестокая, неумолимая. Вы можете, если хотите, лопнуть от этой истины, но она не обращает на вас никакого внимания. Истина эта самый факт существования и развития техники. Техника есть, – вот о что вы можете разбивать себе голову, сколько вам угодно, но она есть и есть, и больше ничего! Сколько угодно, вы можете ее любить или ненавидеть. Но ни от вашей любви она не прибудет, ни от вашей ненависти она не убудет. Вы вот думаете, что-де захотелось человеку телеграмму послать, – взял он да и выдумал телеграф. Или – захотелось ему летать по воздуху, взял да и построил аэроплан. Я же вам скажу, что это самое “хотение” ровно никакой роли не играет. Вы думаете, в старину люди не хотели переписываться на расстоянии или не хотели летать по воздуху? Вы думаете, до аппарата Морзе не было потребности в телеграфе? Вы думаете, у греков не было идеи летания по воздуху и они не имели своего Икара? Да, товарищи, все это было и было, но вот паровозы пошли только с 30-х годов, а автомобили только в XX в. И отчего это зависит? От чего бы это ни зависело, но это меньше всего зависит от желания или потребности человека. Это есть, и – больше ничего!

Я стал бы также протестовать, что от техники становится людям лучше и свободнее и что люди именно эти цели преследуют, когда форсируют свою техническую культуру. Помещик жил в своем имении без трамваев и электричества, и жил не худо, барином жил. И если он завел автомобиль, то вовсе не потому, что автомобиль несет с собою удобство. Вы скажете: старая жизнь была очень медленная. Но я не знаю, почему же она обязательно должна быть скоропалительной. Если говорить об удобстве и спокойствии, то, наоборот, форсированная техника есть сплошное неудобство и беспокойство, Мы вот с вами умываемся на Медвежке так, что наливаем воды в умывальник и подталкиваем шпинек кверху: вода течет, и все тут. Американец же сначала нажимает одну кнопку: вылезает откуда ни возьмись, подносик с мылом. Нажимает вторую кнопку: льется вода, сила течения которой опять регулируется особым краном. Нажимает третью кнопку: прячется и мыло и вода. Нажимает четвертую кнопку: вылезает валик с полотенцем. Нажимает пятую кнопку: валик с полотенцем прячется. Нажимает шестую кнопку: вылезает трубочка, из которой идет нагретый воздух, чтобы осушить на пальцах ту влагу, которая, возможно, на них еще осталась после полотенца. Нажимает седьмую кнопку, вылезает целый ассортимент щеток; одни щетки для головы, другие для усов, третьи для бороды, четвертые для чистки ногтей, пятые для платья. Нажимает восьмую кнопку: вылезает зеркало. Если хотите, все замечательно удобно. Весь умывальник представляет собою только небольшую мраморную доску на стене с этими восемью кнопками. Она не занимает ровно никакого места; и все умывальные принадлежности во мгновение ока появляются и исчезают. Но разве можно сказать, что жить с таким умывальником легче и свободнее? Я этого не думаю Вы знаете, что я теперь не хочу технической отсталости и беспомощности, и я отнюдь не против техники. Но я утверждаю: она существует и развивается помимо человеческих стремлений и часто вопреки им. Она – суровая необходимость. Вот и вся моя речь.

После речи Коршунова все сразу заговорили:

– Возражаю! Возражаю! Техника – только для человека. Техника для человека, а не человек для техники!

– Техника вовсе не есть необходимость. Сами же вы говорите, что целые тысячелетия не было никакой техники.

– А что же человек-то? Значит, пешка? Человек значит пешка? Так, по-вашему?

– Ведь это какая-то судьба, фатум, рок. Мойра какая-то. Так никогда не бывает! Так не бывает!

– Да возьмите наш Беломорстрой. Ведь это же идея Сталина. Не будь продуманной идеи у Сталина, не было бы и Беломорстроя. Какая же это судьба?

– Нет, нет, дело вовсе не в Сталине. Сталин выдвинут эпохой. Беломорстрой – закономерный результат нашей эпохи.

– Нельзя проповедовать фатализм, сидя на трассе и регулируя водоспуски. Что это будут за водоспуски, если все время уповать на фатум?…

– Хе-хе! Эдак наши шлюзы понесет в Белое море, а мы будем только моргать глазами.

– Не фатализм, не фатализм. Это – нигилизм. Вот что! Это – нигилизм!

Коршунов улучил мгновение, когда стало тише, и громко сказал

– Товарищи! Слово! Одно слово!

Стало тише, и он продолжал:

– Я вовсе ни на что не уповаю. И я вовсе никакого идеала не рисую вам ни в прошлом, ни в будущем.

– Но вот это-то и плохо, – сказала вдруг инженерша Елена Михайловна. Это-то и плохо. Вы отнимаете у человека его естественные стремления

Из разговоров на Беломорстрое Лосев читать, Из разговоров на Беломорстрое Лосев читать бесплатно, Из разговоров на Беломорстрое Лосев читать онлайн