Вокруг Вавилонских башен

Вокруг Вавилонских башен. Деррида Ж.

Вавилон; прежде всего имя собственное, допустим. Но произнося сегодня: “Вавилон”, знаем ли мы, что при этом называем? Знаем ли кого? Если присмотреться к тому, что выжило в унаследованном нами тексте, его пережило, к рассказу или мифу о Вавилонской башне, он не просто образует какую-то фигуру среди прочих. Говоря по меньшей мере о неадекватности одного языка другому, одного места в энциклопедии другому, языка самому себе и смыслу и т.п., он в то же время говорит о необходимости фигуральности, мифа, тропов, оборотов, неадекватного перевода, чтобы восполнить то, что множественность нам воспрещает. В этом смысле он является как бы мифом об истоке мифа, метафорой метафоры, рассказом рассказа, переводом перевода и т.д. Он, вероятно, не единственная самоуглубляющаяся таким образом структура, но делает это на свой манер (в свою очередь почти что непереводимый, как имя собственное), и эту идиому стоит сберечь.

“Вавилонская башня” является не только образом и фигурой неустранимой множественности языков, она выставляет напоказ незавершенность, невозможность выполнить, осовокупить, насытить, завершить что-либо из разряда построений, архитектурной конструкции, системы и архитектоники. Множественность наречий ограничивает не только “верный” перевод, прозрачную и адекватную взаимовыразительность, но и структурный порядок, когерентность конструктума. В этом заключается (переводим) как бы внутренний предел формализации, некая неполнота кон-структуры. Заманчиво и до некоторой степени оправдано видеть здесь перевод какой-то системы в процессе деконструкции.

Никогда нельзя обходить молчанием вопрос о языке, на котором ставится вопрос о языке и на который переводится рассуждение о переводе.

Прежде всего: на каком языке конструировалась и деконструировалась Вавилонская башня? На языке, внутри которого собственное имя Вавилона могло к тому же путем путаницы и смешения быть переведено как “смешение”. Имя собственное Вавилон в качестве имени собственного должно остаться непереводимым, но из-за некоей разновидности ассоциативного смешения, достигаемого в единственном языке, можно считать, что оно переводится в этом же самом языке нарицательным именем, означающим то, что мы переводим как смешение. Этому же в статье о Вавилоне дивится и Вольтер в своем “Философском словаре”:

Я не знаю, почему в “Бытии” сказано, что Вавилон (Babel) означает смешение, поскольку на восточных языках “Ва-” (Ва-) означает отец, а “Вил” (Bel) означает Бог, Вавилон означает град Божий, град святой. Древние давали это имя всем своим столицам. Однако неоспоримо, что Вавилон подразумевает смешение, то ли потому, что строители были в замешательстве — смешались, возведя свое творение на восемьдесят одну тысячу еврейских футов, то ли потому, что смешались языки; и, очевидно, с этих-то пор немцы и не понимают больше китайцев; а ведь ясно, следуя ученому Бошару, что китайский с верхненемецким — изначально один и тот же язык.

Спокойная ирония Вольтера подразумевает, что подразумевает Вавилон: это не только имя собственное, отсылка некого чистого означающего к особенному сущему, — и, как таковое, непереводимое, — но и имя нарицательное, относящееся к общему характеру смысла. Это имя нарицательное подразумевает отнюдь не только смешение-путаницу, хотя “смешение” обладает не менее чем двумя смыслами, тут Вольтер настороже: смешение языков, но также и состояние смешения-замешательства, в котором находятся архитекторы перед нарушенной структурой, так что некоторое смешение уже начато воздействовать на оба смысла слова “смешение”. Значение “смешения” смешано, по меньшей мере двойственно. Но Вольтер подсказывает и еще кое-что: Вавилон подразумевает не только смешение в двойном смысле этого слова, но также и имя отца, точнее и обыденнее — имя Бога как имя отца. Город как бы носит имя Бога-отца и отца города, прозывающегося смешением. Словно Бог, сам Бог пометил своим патронимом общинное пространство, тот город, где друг друга уже не понять. И уже не поймешь друг друга, когда имеются только имена собственные, и уже не поймешь друг друга, когда имен собственных больше нет. Давая свое имя, имя по своему выбору, давая все имена, отец оказывается у истока языка, и власть эта по праву принадлежит Богу-отцу. И имя Бога-отца становится именем этого истока языков. Но это также и тот Бог, который, движимый своим гневом (подобно Богу Беме или Гегеля, каковой выходит из себя, определяет себя в своей конечности и тем самым производит историю), аннулирует дар языков или, по меньшей мере, его запутывает, сеет среди своих сынов смешение и отравляет подарок (Gift-gift). Это также и исток языков, множественности наречий, называемых обычно родной (материнской) речью. Ибо вся эта история разворачивает преемственность, поколения, генеалогии: семитические. До Вавилонской деконструкции великая семитская семья устанавливала свою империю, универсальности которой она жаждала, и свой язык, который тоже пыталась навязать универсуму. Момент этого проекта непосредственно предшествует деконструкции башни. Я процитирую два французских перевода. Первый переводчик ушел достаточно далеко от того, что хотелось бы назвать “буквализмом”, иначе говоря, от еврейской фигуры, чтобы сказать “язык” там, где второй, более озабоченный буквальностью (метафорической или скорее метонимической), говорит “губа”, поскольку на еврейском “губой” называют то, что мы, следуя иной метонимии, зовем “языком”. Чтобы назвать Вавилонское смешение, надо сказать о множественности губ, а не языков. Итак, первый переводчик, Луи Сегон, автор “Библии Сегона”, появившейся в 1910 г., пишет так:

Это сыновья Сима по родам своим, по языкам своим, по странам своим, по народам своим. Таковы рода сыновей Ноевых по их родословию, по их народам. И от них и пошли народы и распространились на земле после потопа. По всей земле был один язык и слова одни и те же. Вышедши изначально, нашли они равнину в стране Сеннаарской и поселились там. И говорят они один другому: Ну что ж! наделаем кирпичей и обожжем их в огне. И кирпичи служили им камнем, и смола служила им цементом. И еще говорят они: Ну что ж! построим себе город и башню, чья макушка коснется неба, и сделаем себе имя, дабы не рассеялись мы по лицу земли всей. а также:

Арсен Меликян

Ницше и Вагнер

Арсен Меликян

Философия и супружество

Арсен Меликян

Друзья

Арсен Меликян

Учитель и ученики

Лариса Гармаш.

“Так говорила Заратустра”.

Петер Слотердайк.

Кентаврическая литература

Сергей Шилов.

Против Атомизма.

Кто есть Бытие? или Так мыслит Пифагор.

Сергей Шилов.

Против Атомизма.

Хроника. Дефиниции Меганауки.

Владислав Тодоров. Иносказание без Иного или о Статусе Философствования как Инициирующего Говорения.

Арсен Меликян.

Перевод как система доязыковых различий.

Вальтер Беньямин.

Задача переводчика. Предисловие к переводу “Парижских картин” Бодлера.

Поль Рикёр.

Парадигма перевода.

Андрей Горных. Повествовательная и визуальная форма: критическая историизация по Фредрику Джеймисону.

Альмира Усманова.

Общество спектакля в эпоху коммодифицированного марксизма.

Ги Дебор. Общество спектакля. (txt/232Kb)

Жиль Делез.

Имманентность: Жизнь…

Юлианна Осика.

Страсть и опыт тела: к методологии исследования.

Жиль Делез. О музыке.

Петер Слотердайк. Правила для человеческого зоопарка

Алфавит Жиля Делеза.

PDF / 625 Kb

Тьери Жус. D как в Deleuze

Жак Деррида. Дальше мне предстоит идти одному

Петер Слотердайк.

После истории.

Мишель Фуко. Дискурс и правда: проблематизация паррезии.

Я не знаю, как интерпретировать эту аллюзию на замещение или превращение материалов, когда кирпич становится камнем, а смола служит строительным раствором. Это уже напоминает перевод, перевод перевода. Но отложим и подменим первый перевод вторым. Переводом Щураки. Он свеж и стремится к большей буквальности, почти verbum pro verbo, от чего предостерегал Цицерон в одном из первых же советов переводчику, которые можно обнаружить в его “Libellus de optima genera oratorum”. Итак:

Вот сыновья Сима

по их племенам, по их языкам

в их землях, по их народам.

Вот племена сынов Ноя по их деяниям,

в их народах:

отсюда и пошли делиться народы по земле после потопа.

И так по всей земле: одна всего губа, одно наречие. И так изошли они с Востока: находят они ущелье в земле Сеннаарской.

Там они обустраиваются. Говорят они, всяк себе подобному:

“За дело, наделаем кирпичей,

обожжем их в пламени”.

Камнем становятся для них кирпичи, смола — раствором.

Говорят они:

“За дело, построим себе город и башню.

Верхушка ее — в небесах.

Сделаем себе имя,

дабы не были мы рассеяны по лицу земли всей”.

Что с ними происходит? Иначе говоря, за что наказывает их Бог, давая свое имя — или скорее, ибо он его ничему и никому не дает, возглашая свое имя, собственное имя “смешения”, которое будет его меткой и печатью? Наказывает ли он их за то, что они хотели построить башню высотой до неба? Что хотели получить доступ к самому высокому, к Всевышнему? Может быть, без сомнения, и за это, но прежде всего за то, что они тем самым хотели сделать себе имя, дать самим себе имя, построить, сконструировать самим себе свое собственное имя, собраться здесь (“дабы уже не быть рассеянными”) словно в единстве некого места, которое сразу и язык, и башня, как одно, так и другое. Он наказывает их за желание обеспечить себе, самим себе уникальную и универсальную генеалогию. Ибо текст “Бытия” непосредственно связывает, словно речь идет об одном и том же замысле; возвести башню, построить город, сделать себе на универсальном языке имя, которое будет к тому же идиомой, и собрать воедино родословие:

Говорят они:

“За дело, построим себе город и башню.

Верхушка ее — в небесах.

Сделаем себе имя,

дабы не были мы рассеяны по лицу земли всей”.

Сходит Яхве, чтобы взглянуть на город и башню, что выстроили сыны человеческие. Говорит Яхве:

“Да! Один народ, одна губа у всех:

вот, что начинают они делать!…

Сойдем же! Смешаем там их губы,

и человек не поймет более губу ближнего своего”.

И он рассеивает потомков Симовых, и рассеяние есть здесь деконструкция:

Рассеивает их Яхве оттуда по лицу земли всей.

Бросают они строить город.

Над которым возглашает он свое имя: Вавилон [Bavel],

Смешение,

ибо смешал там Яхве губу земли всей,

и оттуда рассеял Яхве их по лицу земли всей.

Нельзя ли тогда сказать о зависти Бога? По злобе против единственных людских имени и губы навязывает он свое имя, свое имя отца, и этим насильственным навязыванием приступает к деконструкции башни как универсального языка, рассеивает генеалогическое родословие. Он разрывает потомство. Он сразу и навязывает, и запрещает перевод. Он его навязывает и его запрещает, принуждает к нему — но как к заведомому провалу — детей, которые впредь будут носить его имя, имя, которое он дает городу. Именно начиная с имени собственного Бога, исходящего от Бога, сошедшего от Бога или от отца (ясно сказано, что ЯХВЕ, имя непроизносимое, на башню сходит) и им помеченного, и рассеиваются, смешиваются или преумножаются языки, в соответствии с происхождением, в самом своем рассеянии остающемся запечатанным одним-единственным именем, которое будет самым сильным, единственной идиомой, которая его снесет. Ведь идиома эта несет в самой себе метку смешения, она несобственно подразумевает несобственное, а именно Bavel, смешение. Перевод становится тогда необходимым и невозможным, как последствие борьбы за присвоение имени, необходимым и запрещенным в зоне между двумя абсолютно собственными именами. А имя собственное Бога, Богом данное, уже достаточно делится в языке, чтобы — даже — означать, смешавшись, и “смешение”.

Вокруг Вавилонских башен Деррида читать, Вокруг Вавилонских башен Деррида читать бесплатно, Вокруг Вавилонских башен Деррида читать онлайн