Динамика капитализма. Бродель Ф.

Динамика капитализма. Бродель Ф.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПЕРЕОСМЫСЛИВАЯ МАТЕРИАЛЬНУЮ И ЭКОНОМИЧЕСКУЮ ЖИЗНЬ

Замысел книги “Материальная цивилизация, экономика и капитализм”, этого

объемистого и честолюбивого труда, возник много лет тому назад, в 1950 году. Эту

тему мне подсказал, а точнее, дружески навязал Люсьен Февр, только что основавший

тогда серию “Судьбы мира”, – позднее именно на мою долю выпало продолжить это

хлопотное дело после того, как в 1956 году скончался его основатель и руководитель.

Сам же Люсьен Февр предполагал написать “Идеи и верования на Западе с XV по

XVIII век”. Эта книга должна была выйти вслед за моей, составляя ей пару и дополняя

ее, однако, к сожалению, она уже никогда не будет опубликована. Так моя книга

внезапно и навсегда осталась в одиночестве.

Между тем, хотя в целом этот труд не выходит за пределы экономической области, в

ходе работы над книгой мне пришлось столкнуться со множеством проблем,

связанных с необходимостью обработки огромной массы документов, со спорами

вокруг самого предмета моих занятий – ведь никакой экономики “в себе”, разумеется,

не существует, – с теми трудностями, которые вызваны постоянным ростом

историографической литературы, поскольку в этот поток непременно, хотя и не сразу,

вливаются, желают этого авторы или нет, работы по любым другим наукам о

человеке. Нам едва удается следить за этим непрерывно нарождающимся, год от года

меняющимся потоком, – на ходу, часто в ущерб собственным работам, подчиняясь,

чего бы это ни стоило, изменчивым требованиям и побуждениям. Что до меня, то я с

наслаждением заслушиваюсь этим пением сирен. А годы проходят – и уже не

надеешься достичь заветной гавани. Я отдал двадцать пять лет истории

Средиземноморья и двадцать – “Материальной цивилизации”. Это, конечно же, много,

слишком много.

I

История, называемая экономической и представляющая собой еще не вполне

сложившуюся дисциплину, не обладает, согласно расхожему и предвзятому мнению,

достаточным благородством. Благородная история – это ковчег, который строил

Люсьен Февр: туда помещены Мартин Лютер и Франсуа Рабле, но не допущен Якоб

Фуггер. Однако, какой бы она ни была благородной или несколько менее

благородной, чем другие, – в экономической истории исследователь-историк

сталкивается со всеми теми проблемами, которые вытекают из существа его науки:

перед ним – глобальная история людей, хотя и рассматриваемая с определенной точки

зрения. Это история тех, кого принято считать крупными историческими фигурами,

будь то Жак Кёр или Джон Лоу; в то же время это история великих событий, история

конъюнктуры и кризисов, наконец, это также история общественных масс и структур,

претерпевающих медленную эволюцию в лоне длительной временной

протяженности. Здесь-то и кроется трудность, ибо, когда перед взором предстают

четыре века истории всего мира, неизбежно возникает вопрос: как представить такое

множество фактов и их объяснений? Разумеется, необходимо выбирать. Я остановил

свой выбор на постоянной игре глубинных тенденций к равновесию и его нарушению

в длительной исторической перспективе. Действительно, наиболее существенной

чертой доиндустриальной экономики мне представляется сосуществование жесткого

и неподвижного, тяжеловесного механизма все еще примитивной экономики с

локальным и ограниченным, но в то же время живым и мощным ростом современных

экономических структур. С одной стороны, мы видим крестьян, живущих в своих

деревнях почти без всякой связи с внешним миром, чуть ли не в полной автаркии; с

другой – распространение рыночной экономики и капитализма, растекающихся,

подобно масляному пятну, постепенно расширяющих производство и создающих

прообраз того мира, в котором мы сегодня живем. Итак, существуют, по меньшей

мере, два мира, два жизненных уклада, весьма непохожих друг на друга. Удельный вес

каждого из них может быть, однако, взаимно выведен и объяснен исходя из другого. Я

решил начать с инертных структур, чья история, на первый взгляд, темна и

недоступна для ясного осознания людьми, являющимися в мире этих стихий скорее

объектами, нежели субъектами действий. Именно эти вещи я стремился разъяснить в

первом томе своего труда, которому для первого издания в 1967 году я собирался дать

название “Возможное и невозможное: люди и повседневность”, – затем этот заголовок

был заменен на “Структуры повседневности”. Но разве в названии дело? Ведь объект

исследования в любом

случае предельно ясен – при всей случайности и неполноте научного поиска, таящего

массу ловушек и недоразумений. Действительно, те слова, которыми приходится

пользоваться: повседневность, структуры, глубина – сами по себе достаточно

расплывчаты. При этом в данном случае речь не может идти о расплывчатости

бессознательного в психоаналитическом смысле, хотя и этот аспект в известной мере

может оказаться затронутым и, вероятно, еще предстоит открыть феномен

коллективного бессознательного, реальность которого не давала покоя Карлу Густаву

Юнгу. Однако, как правило, эта большая тема затрагивается нами лишь в своих самых

незначительных проявлениях. Она еще ждет своего исследователя.

Что же касается меня, то я остался в кругу конкретных критериев. Исходным

моментом для меня была повседневность – та сторона жизни, в которую мы

оказываемся вовлечены, даже не отдавая в том себе отчета, – привычка, или даже

рутина, эти тысячи действий, протекающих и заканчивающихся как бы сами собой,

выполнение которых не требует ничьего решения и которые происходят, по правде

говоря, почти не затрагивая нашего сознания. Я полагаю, что человечество более чем

наполовину погружено в такого рода повседневность. Неисчислимые действия,

передававшиеся по наследству, накапливающиеся без всякого порядка,

повторяющиеся до бесконечности, прежде чем мы пришли в этот мир, помогают нам

жить – и одновременно подчиняют нас, многое решая за нас в течение нашего

существования. Здесь мы имеем дело с побуждениями, импульсами, стереотипами,

приемами и способами действия, а также различными типами обязательств,

вынуждающих действовать, которые порой, причем чаще, чем это можно

предполагать, восходят к самым незапамятным временам. Это очень древнее, но все

еще живое многовековое прошлое вливается в современность подобно тому, как

Амазонка выбрасывает в Атлантический океан огромную массу своих замутненных

вод.

Все это я и попытался охватить удобным, но неточным, как и любое слово со слишком

широким значением, термином “материальная жизнь”. Конечно, это составляет лишь

одну сторону деятельной жизни людей, по своей природе столь же изобретательных,

сколь и склонных к рутине. Однако, повторяю, я даже не пытался с самого начала

строго очертить границы и определить природу этой жизни, скорее, пассивно

претерпеваемой, нежели проводимой в активных действиях. Мне хотелось увидеть

самому и показать другим эту обычно едва замечаемую историю – как бы

слежавшуюся массу обыденных событий, – погрузиться в нее и освоиться в ней.

Потом, но лишь только потом, настанет время выйти из нее наружу. Первое и весьма

глубокое впечатление, которое получаешь сразу после этой подводной охоты, это

представление о том, что ты плавал в очень древних водах, находился внутри истории,

для которой времени, в определенном смысле, не существует, где находишь почти ту

же историческую реальность, возвращаясь на два-три века или на десять веков назад,

и которую иногда еще сегодня, но лишь на какое-то мгновение, нам удается увидеть

собственными глазами. Материальная жизнь, как я ее понимаю, это то, что за долгие

века предшествующей истории вошло в плоть самих людей, для которых опыт и

заблуждения прошлого стали обыденностью и повседневной необходимостью,

ускользающей от внимания наблюдателя.

II

Такова путеводная нить моей первой книги. Ее цель – доскональное исследование

упомянутых сторон жизни. Сами ее главы – достаточно взглянуть на их названия –

представляют собой как бы перечень темных сил, чья скрытая работа движет вперед

материальную жизнь, а за ее пределами и где-то высоко над ней – всю историю людей.

Первая глава носит название “Бремя количества”. К продолжению рода людей, как и

все живое, подталкивает, главным образом, биологический инстинкт, “весенний

тропизм”, как говорил Жорж Лефевр. Но существуют и другие тропизмы, другие

императивы. Эта пребывающая в вечном движении человеческая материя управляет,

хотя отдельные люди этого не осознают, значительной частью судеб всех живущих.

Существуя в тех или иных общих условиях, люди каждый раз оказываются то

слишком многочисленными, то недостаточно многочисленными; конечно,

демографические колебания стремятся к равновесию, однако последнее достигается

редко. Начиная с 1450 года, население Европы быстро возрастало: необходимо было

компенсировать – и такая возможность тогда появилась – огромные потери населения,

вызванные в предыдущем веке “черной смертью”. Рост населения продолжался до

следующего спада. Сменяющие друг друга, почти предсказуемые для наблюдателя-

историка, периоды роста и сокращения населения очерчивают и вскрывают

закономерную и долговременную тенденцию, которая будет наблюдаться вплоть до

XVIII века. И лишь в XVIII веке будут взорваны границы невозможного и будет

преодолен до той поры недоступный предел. С этого времени рост численности

населения не прекращался и тенденция эта не менялась. Может ли она завтра

оказаться обращенной вспять?

Как бы то ни было, до XVIII века человечество было как бы заключено в замкнутый

круг, граница которого была для этой живой системы практически недоступна. Едва

эта граница достигалась, как следовало попятное движение, откат. Причин и поводов

для восстановления равновесия было немало: нищета, неурожай, голод, тяжелые

условия повседневного существования, войны и особенно многочисленные болезни.

Они и сегодня угрожают людям, но вчера это было бедствие апокалипсического

масштаба – взять ли чуму, регулярные эпидемии которой прекратились в Европе

лишь в XVIII веке, или тиф, который вместе с суровой зимой сковал армию Наполеона

в самом сердце России; взять ли оспу и брюшной тиф с их эндемическими

вспышками; туберкулез, издавна известный в деревнях, а в XIX веке наводнивший

города, где, главным образом, он и приобрел свой романтический ореол; наконец,

венерические болезни, сифилис, вернувшийся после открытия Америки в Европу и

буквально заполонивший ее в результате взаимодействия различных видов его

возбудителя. Добавим сюда низкий уровень гигиены, плохое качество питьевой

воды…

Как же человеку, существу столь хрупкому от рождения, устоять перед всеми этими

напастями? Детская смертность в этот период необычайно высока, как сегодня или в

недавнем прошлом в некоторых развивающихся странах, а санитария находится в

зачаточном состоянии. Мы располагаем сотнями отчетов о вскрытиях, начиная с XVI

века. Это ошеломляющие документы. Описания деформаций и повреждений тела и

кожи, невообразимых колоний паразитов в легких и внутренностях изумили бы

современного врача. Таким образом, до недавнего времени над историей людей

неумолимо господствовала нездоровая биологическая среда. Об этом следует

помнить, когда задаешься вопросами: сколько их было? чем они страдали? способны

ли они были бороться со своими болезнями?

В следующих главах ставятся новые вопросы: что они ели? что пили? как одевались?

Это неудобные вопросы: чтобы ответить на них, нужно предпринять целую

экспедицию в прошлое – ведь, как известно, в традиционных исторических трудах

люди не едят и не пьют. Между тем издавна – и справедливо – говорят: “Der Mensch ist

was er isst” (“Человек есть то, что он ест”), однако, вероятно, говорят это лишь ради

игры слов, которую допускает немецкий язык. Я же думаю, что не следует

отмахиваться, как от несущественной детали, от появления стольких пищевых

продуктов от сахара, кофе и чая до спиртного. Каждый раз в таких случаях мы имеем

дело с одним из бесчисленных и мощных приливов истории. Во всяком случае,

невозможно преувеличить значение злаков, этих господствующих культур в питании

прошлых времен. Пшеница, рис и кукуруза явились результатом очень древнего

отбора и бессчетного ряда экспериментов, определив, в результате многовековых

“отклонений” (по выражению Пьера Гуру, самого великого из французских

географов), выбор цивилизации. Пшеница, занимающая огромные площади,

требующая, чтобы земля регулярно отдыхала, позволяет и предполагает занятие

животноводством; можно ли вообразить историю Европы без домашних животных,

плугов, упряжек, повозок? Культура же риса возникает на основе своего рода

огородничества, интенсивного земледелия, не оставляющего места для животных.

Что касается

Динамика капитализма. Бродель Ф. Капитализм читать, Динамика капитализма. Бродель Ф. Капитализм читать бесплатно, Динамика капитализма. Бродель Ф. Капитализм читать онлайн