Worksites
Очерки по философии марксизма. Философский сборник. А. Богданов
то, что проявляется в видимой «вещи»; но она ни в чем более и не проявляется, а потому ничего к «вещи» не прибавляет, и есть только ее абстрактное удвоение. «Сила» есть то, что проявляется в определенных изменениях вещей, но также она не проявляется ни в чем более, и есть такое же их абстрактное удвоение. Таков и первообраз тех и других — «меновая ценность», — субстанция, которая воплощается в товарах, или сила, которая определяет его движение на рынке; что прибавляет она к реальному товару, его продаже и покупке? Пока не вскрыта ее трудовая подкладка — ровно ничего, столько же, сколько к реальному опиуму и его наблюдаемому действию на организм прибавляет его «усыпительная сила», пока не вскрыта физиология механика действия опиума. В фетише меновой ценности кристаллизованный труд людей представляется как внутренняя сущность вещей — товара; в фетишах субстанций и сил кристаллизованный результат познавательной деятельности людей — обобщение опыта — представляется как скрытая сущность вещей и процессов. Это — один и тот же фетишизм. Новый фетишизм возникает без всякого резкого разрыва со старым. Авторитарные отношения труда продолжают существовать наряду с анархическими, те и другие одновременно воздействуют на мышление людей. Переход от «души» к «сущностям» совершается путем долгого, так сказать, исхудания душ: они становятся все более воздушными и безличными. И если анализировать окончательно сформировавшуюся «сущность», то в ней мы найдем синтез трех моментов: во-первых, более или менее сложного познавательного содержания, — ибо эта сущность проявляется в определенном установленном комплексе «свойств» вещи; во-вторых, формы авторитарной, — ибо эта сущность есть определяющее начало данной вещи — и в этом смысле представляет из себя ее душу; в-третьих, формы товарно-метафизической — ибо эта сущность есть пустая абстракция, созданная по образу и подобию меновой ценности. Наиболее устойчивой авторитарная концепция «души» оказывается именно там, где она впервые возникла: в представлении о человеке. Причина этой устойчивости понятна: человек есть наиболее постоянный субъект и объект авторитарных отношений. Тут с прогрессом метафизики вместо удвоения получается даже целое утроение: тело человека отличают то его «психики», непосредственно интроецированной живой его души; но и то и другое рассматривают, как «эмпирическое» проявление недоступной познанию сущности — «человека-ноумена», «абсолютного я» и т. п. Две социально-трудовые формации фиксируются в виде двух идеологических наслоений, существующих рядом. Очень вероятно, что таково же происхождение трихотомии «тело», «тень» и «душа» древних греков, «тело земное», «тело астральное» и «дух» средневековых оккультистов. Но едва ли можно сюда же отнести нашу отечественную точку зрения на человека как на сочетание души, тела и паспорта. Для нас, однако, важны не эти более частые концепции, а более общая: метафизика «вещей в себе». VII Я сказал, что метафизика товарного мира не устранила авторитарного дуализма. Это еще слишком слабо: она явилась спасительницей авторитарного дуализма, когда его стало слишком сильно теснить развитие власти человека над природой и прогресс научного познания. Жизненность, содержательность, телесность образов авторитарного дуализма делает их — увы! — слишком уязвимыми для оружия критики. Духи и боги этого мировоззрения, если и бывают «невидимы», то либо потому, что находятся далеко, либо потому, что искусно прячутся, либо, наконец, потому, что особым актом своего могущества мешают глазам людей замечать их. Горят ли души в неугасимом огне или кушают райские плоды, питаются ли боги амброзией или бесконечным жареным кабаном, — ясно, что им не ужиться с точными науками. Было время, когда боги могли безопасно сидеть даже на такой не особенно высокой горе, как Олимп; но уже давно телескопы окончательно вытеснили их с хрустального неба; спектральный же анализ отнял у них и без того, впрочем, не очень удобные позиции на солнце и звездах. Микроскоп и анатомия до чрезвычайности затруднили положение души внутри тела, так что уже Декарт не нашел для нее квартиры лучше, чем один крошечный отросток мозга; но разве это не явное издевательство над бессмертной душой? Лукавый английский материалист говорил, что мир не может быть бесконечным, иначе богу не остается места, несомненно, что за этими тонкими соображениями эсотерически скрывалось простое отрицание бога. Авторитарный дуализм имеет своей предпосылкой власть природы над человеком, и потому с развитием производства его дело становится безнадежным. Как ни худели, как ни обесцвечивались авторитарные идолы, все равно, мир опыта, развертываясь в бесконечность, не оставлял для них свободного места. Жить «в расщелинах мира», как предлагали им просто смотревшие на дело эпикурейцы — было вряд ли совместимо с их высшим достоинством. Оставалось отправляться … подальше. И это «подальше» авторитарные идолы нашли в новом мире фетишизированных пустых абстракций, в мире «сущностей» или «вещей в себе», созданном отношениями менового общества. Там последнее прибежище старых идолов, там они могут чувствовать себя в сравнительной безопасности. Телескоп астронома далеко проникает в пустоту пространства, но он не может проникнуть в пустоту абстракции. Микротом медика режет послойно тончайшие ткани, но он ничего не поделает с неуловимым «ничто всех вещей». А логический нож критики… он еще долго будет ломаться об фетишистическую оболочку этой пустоты. Скучно, разумеется, там жить, грустно сбросить светлые олимпийские одежды и облечься в серую паутинную ткань схоластических хитросплетений. Но, в конце концов…. Это лучше, чем не жить совсем. И боги с прочими идолами отправляются в это добровольное изгнание. Отступление совершалось постепенно, как постепенно создавалось и само убежище. Завершил постройку и укрепил ее окончательно великий философский инженер мещанства — Иммануил Кант. Он хорошо знал свое дело. Всю страну «ноуменов» он отгородил от человеческого опыта прочной стеной «непознаваемости». Но его шедевром были те ворота, которые он проделал в этой стене: ворота «практического разума». Их магическое свойство заключается в том, что идолы без труда проходят через них в мир опыта; но перед человеческим познанием ворота эти моментально захлопываются. Личное божество, бессмертие души, свободная воля в официальном мундире «категорического императива» спокойно и удобно отправляются из «эмпирея» в «эмпирию» и бесцеремонно там распоряжаются действиями людей, сурово наказывая их моральными страданиями, если они не слушаются; а завидев вдали научные методы, тотчас же улетают обратно в свою резиденцию и там хохочут между собой над усилиями людей, стремящихся выбиться из фетишистического рабства. Не правда ли, устроено великолепно? VIII Нападения на страну «ноуменов» со стороны революционного познания велись по двум типам. Одни мыслители пытались уничтожить ее целиком, разрушить до основания, причем, конечно, должны погибнуть и укрывшиеся в ней идолы. Другие считали лучшим исходом завоевание этой страны, причем идолы, лишенные убежища, должны будут низвергнуться в то безусловное, чуждое всякой метафизики «ничто», которое есть смерть. Представителями первого плана компаний являются, по преимуществу, позитивисты, второго — материалисты. Философскую тактику позитивистов мы рассмотрим на примере той школы, которая дала ее научную обработку — школы эмпириокритиков и Маха. Констатируя, что познание имеет дело только с материалом опыта, и что «вещь в себе» есть абстракция от этого материала, абстракция познавательно пустая, равная нулю, — они ее отбрасывают и остаются при мире опыта, который и стараются как можно лучше познавательно систематизировать. Позиция с формальной стороны превосходная; но с точки зрения историко-философской критики тут остается большой пробел. Ведь эта самая «вещь в себе» тоже служила раньше для систематизации опыта, и ее живучесть ясно показывает, что она эту роль выполняла в некоторых отношениях недурно. Что же стало с этой ролью? Куда девалась положительная функция «вещи в себе»? Авенариус, сам о том не стараясь, вплотную подошел к началу решения этого вопроса в своем учении об интроекции, но тут он и остановился, потому что и в историческом анализе понятий ему чужда была социально-философская точка зрения. Это судьба даже лучше буржуазных мыслителей. Если под оболочкой понятия «вещей в себе» скрывается фетишизированная подстановка, имеющая свое начало во взаимном понимании людей, и если эта оболочка должна быть отброшена, то выступает во всей широте вопрос об освобожденном от фетишизма содержании. Понятие «вещей в себе» было универсально; худо ли, хорошо ли, оно монистически применялось ко всему, что существует, функционально охватывало весь опыт людей. Отбросьте оболочку — содержание остается. Спрашивается, остается ли оно универсальным и монистическим? Остается ли область подстановки так же широка, как была раньше, или она должна быть сужена, и если да, то насколько? Для эмпириокритиков вопрос этот в таком виде не существует. Они говорят: подстановка должна применяться постольку, поскольку ее удается с пользой применить. Под высказывания других людей и животных мы подставляем желания, чувства, представления; когда это расширяет наше представление, это правильно. Дальше этого подстановка до сих пор не давала никаких положительных результатов; да и нелепо было бы приписывать чувства, желания, представления, например, неодушевленным предметам. Тут подстановка неуместна, это просто наивный анимизм. Чего же ради ставить вопрос об универсальности подстановки? И опять таки, все это почти верно. Нелепо было бы, в самом деле, связывать с «камнем» или «деревом» представление о воле, чувстве и т. п. Но, во-первых, уже эволюция подстановки от «души» до «вещей в себе» показывает, что подстановка не сводится обязательно к такому грубому антропоморфизму. А во-вторых, к чему на практике приводит позиция ограниченной подстановки? Именно к этому грубому антропоморфизму, только в новой форме. В самом деле, эмпириокритики рассматривают мир, как совокупность комплексов опыта, между которыми различают физические (ряд независимый) и психические (ряд зависимый). В то же время признается принципиальная равноценность человеческих высказываний: если человек А и человек В сообщают друг другу, что они видят такой-то, положим, водопад, и если их высказывания сходятся, то надо признавать, что они его, действительно, видят и притом видят один и тот же водопад. Возможно, что они его видят не вполне одинаково или очень неодинаково, но остается то, что известный физический комплекс элементов опыта — «водопад» — входит в той или иной мере в систему опыта и человека А, и человека В именно, как определенный физический комплекс элементов пространственных, тактильных, температурных, цветовых и т. д. Пусть они оба только впервые увидели этот водопад, а раньше о нем ничего не знали. Значит, он впервые возник для них, в системе их опыта. Но как физическое тело, он, конечно, существовал и раньше. Его видели другие люди и животные; он входил в систему их опыта с некоторыми вариациями по сравнению с тем, что нашли в своем опыте наши два путешественника, но основная общность физического комплекса и тут остается. Но предположим, что наши путешественники первые вообще из людей и животных открыли этот водопад. Раньше этот комплекс не входил ни в какую систему опыта. Но он существовал? Да, несомненно: кто бы ни пришел к нему из людей или животных, комплекс

Очерки по философии марксизма. Философский сборник. А. Богданов Философия читать, Очерки по философии марксизма. Философский сборник. А. Богданов Философия читать бесплатно, Очерки по философии марксизма. Философский сборник. А. Богданов Философия читать онлайн