Worksites
Античная культура. Философы России XX века. М. К. Петров
бежать перед львом? Между старыми и новыми полисами возникает своеобразное разделение труда. В области искусства и философии все новое и сколько-нибудь оригинальное создается, за малыми исключениями, в старых полисах, и прежде всего в Афинах, где традиции духовной свободы и независимость авторов от меценатствующих правителей позволяют говорить и делать вещи, практически невозможные в новых полисах. Вместе с тем лучшая финансовая обеспеченность и более широкие возможности коллективных исследований в царствах вытесняют все трудоемкие и требующие больших затрат исследования на периферию греческой ойкумены, и прежде всего в Александрию. В Афинах, в Южной Италии творят, а в Александрии и Пергаме больше комментируют, собирают, систематизируют. На это отношение творчества и систематической разработки сотворенного накладывается еще и отношение духовной изолированности эллинского страта в новых странах, который здесь испытывает давление инокультурной среды. Это вызывает к жизни характерное в таких случаях стремление к завершенности каАнтичная культура 339 нонов ради сохранения собственной специфики. Аристотель, например, создает свое учение о языке en passant, как средство выхода в содержательный формализм логики. Грамматика в нашем понимании ему не нужна: все вокруг говорят по-гречески, их нечему и незачем учить искусству «правильного» словоупотребления. Более того, анализируя в «Поэтике» средства выхода к высокому языку трагедии, Аристотель прямо рекомендует искажение и изменение слов, употребление необычных конструкций, т.е. то активное отношение к языку, которое предполагает как данное хорошее знакомство с общеупотребительной языковой нормой. На почве собственно Греции учение о языке и не могло подняться выше такого общего канона, оставляющего простор для индивидуального словотворчества. Другое дело Александрия или Пергам с их разноязыким окружением. Здесь, естественно, возникает языковой пуризм, представление о «правильном» и «неправильном» словоупотреблении. Канон приходится наращивать, превращая его в замкнутую систему эталонов. Если Аристотель отталкивается от общеупотребительного, как от «низкого», то возникающее в Александрии силами Аристарха, Кратеса, Дионисия, Аполлония Дискола и его сына Геродиана учение о языке ориентируется как раз на это общеупотребительное как на эталон и есть, собственно, грамматика в современном понимании — скучный, зато исчерпывающий набор правил, позволяющий на полном серье-зе спорить, как «правильнее»: звонишь или звонишь, мышление или мышление. Для изолированных и стремящихся сохранить свое эллинское первородство городских общин такие процессы перерастания канонов в замкнутые системы эталонов, видимо, неизбежны. Тот же комплекс творческой связанности, подчеркнутой строгости, выпячивание «эллинского» как «правильного» проявляется и в произведениях искусства как перегруженность формализмом, деталями, которые играли какую-то роль в эталоне, взятом за образец для подражания, но лишь разбивают общее впечатление, когда они существуют лишь как дань традиции. Воз- 340М.К.Петров никает что-то вымученное и вывернутое вроде «Казни Дирки» («Бык Фарнезе») или «Лаокоона». Не свободны от этого и пергамские мраморы. В группе Афины, например, гигант, умирающий от укусов своего брата Эрехтея, тянет руку к матери Гее, наполовину поднявшейся из земли, но драматизм разряжен неестественно детальной проработкой прически у Геи и непонятной в данной ситуации фигурой Победы, протягивающей Афине венок. Избыточного формализма значительно меньше в малых формах («Мальчик с гусем», например), особенно в произведениях Греции. В танагрских статуэтках, хотя они и сработаны иногда наспех, лишних деталей нет даже в сложной композиции. И если, например, девушка сидит на обломке скалы, а за спиной у нее крошечный Силен, а в волосах — несколько запутавшихся виноградных листьев, то понятным становится и рассеянный взгляд и блуждающая улыбка — все здесь связано в одно: интересно было на празднике Вакха. То же стремление к избыточным формам и в поэзии. Если вторую главу «Илиады» с ее бесконечными перечислениями кораблей и родословных героев читать скучно, но понять можно — для «кровнородственного» грека глава эта представляла, видимо, живой интерес, как и в недавнее время генеалогический справочник для знати, то вот читать «Поход аргонавтов» Аполлония Родосского с его бесконечными географическими отступлениями практически нельзя. От этой традиции к нарастанию формализма более или менее свободна лишь живопись, если судить по фаюмским трехчетвертным портретам, хотя в общем-то и для живописи этого периода характерны сложные многофигурные композиции вроде битвы Александра с Дарием. Вместе с тем насаждение эллинской нормы в ино-культурных средах и связанные с этим явления организационного вмешательства в тонкие и многосложные процессы духовной жизни, неизбежное огрубление и омертвление этих процессов в попытках ориентировать их на то, что делается в самой Греции — духовной метрополии эллинизма, — объясняют далеко Античная культура 341 не все, и в частности оставляют необъясненным тот видимый сдвиг в психологизм, этику, личную жизнь, который явственно выступает не только на периферии ойкумены, но и в самой Греции. Падение интереса к политике обнаруживается прежде всего в самом остром и боевом жанре античного искусства — в комедии. Если древняя комедия в поисках фабул смело обращалась и к Олимпу, и к истории, и к философии, и к политической жизни полиса, то уже в Средней комедии складывается известная ограниченность предмета, а Новая комедия — Менандр, Филемон, Дифил, Аполлодор, Посидипп, Филиппид — почти целиком переключается на фабулы из частной жизни, а в редких обращениях к философии затрагивает лишь новые учения — стоицизм и эпикуреизм. И в комедии, и в трагедии основное внимание обращено на человека, и наибольшим влиянием и авторитетом из драматургов прошлого начинает пользоваться Еврипид. Тот же поворот к человеку как основному предмету изучения и основному источнику «удивительного» мы видим и в философии. Новые философские течения — эпикуреизм и стоицизм — с самого начала возникают как учения этические по преимуществу. По философской традиции они заняты и физикой, но не в ней видят основное назначение философии и человеческого познания вообще. Право гражданства получает идея множественности истин, ограничения рамками своего рода «приближенного знания», за пределами которых начинается уже нечто безразличное человеку, допускающее любое число истолкований. Эпикур пишет Пифоклу: «Наша жизнь нуждается уже не в неразумной вере и не в пустых мнениях, но в том, чтобы жить нам без тревоги. Итак, вся жизнь проходит без потрясений по отношению ко всему, что может быть объяснено различным образом в согласии с видимыми явлениями, когда допускают, как и должно, убедительные высказывания об этом. Но если кто одно оставляет, а другое, в такой же степени согласное с видимыми явлениями, отбрасывает, тот, очевидно, оставляет область всякого научного исследования природы и спус- 342 М.К.Петров кается в область мифов» (Материалисты Древней Греции. М., 1955. С. 198). Этот тезис — «жить нам без тревоги» — становится лейтмотивом не только философии, но и всей, по существу, духовной культуры эллинизма. В самой философии он наиболее полно отражен в скептицизме. В летучей и бессистемной форме скепсис можно обнаружить уже у элейцев и софистов — доказательства «от противного» Зенона и фигуры Горгия были уже, собственно, скептическим аргументом, но в форме замкнутой системы-канона скептицизмвозникает только после Аристотеля в учении Пиррона из Элиды, который, по ряду свидетельств, участвовал в походах Александра Македонского, имел случай познакомиться с восточными, и в частности с индийскими, учениями. Трудно сказать, в какой степени это знакомство с Востоком нашло отражение в скептической схеме — с точки зрения развитого и замкнутого логического формализма она — бесспорный эллинский продукт, но вот сама идея ничем не возмущаемой безмятежности духа (атара^(а), которая становится исходным моментом не только скептицизма, но под различными терминологическими модификациями — устойчивым этическим центром большинства эллинистических учений, — идея явно новая и, видимо, заимствованная с Востока. Сам факт заимствования не следует преувеличивать: дело не в заимствовании как таковом. В инокультур-ной среде Востока выбор для заимствований был весьма широк, уже во время походов Александр, по Кур-цию Руфу, «открыто дал волю своим страстям и сменил прежнюю умеренность и скромность — качества прекрасные в любом самом высоком положении — на гордость и необузданность. Древние нравы, здоровую сдержанность и простую одежду македонских царей он считал теперь не соответствующими своему величию и стремился не уступать в великолепии персидским царям, почитавшимся равными богам в своем могуществе. Александр начал требовать, чтобы перед ним благоговейно падали ниц; он пожелал приучить к рабскому поведению победителей стольких народов и сравАнтичная культура 343 нить их с побежденными. Македонский царь повязал голову пурпурной повязкой с белой полосой, подобной той, которую носил Дарий. Царь надевал персидское платье, не видя дурного знака в том, что он сменил одежды победителя на наряд побежденного» (История Александра, VI, 6). Но речь у нас идет не о таких внешних заимствованиях, которые, бесспорно, оказали какое-то влияние на складывающийся в новых царствах придворный этикет и на общую склонность к пышным и изощренным формам, но вряд ли способны объяснить тот резкий сдвиг в системе высших ценностей, который виден, например, из сравнения Аристотеля и Пиррона. Высшим наслаждением для философа, а вслед за философом и для Бога было, по Аристотелю, мышление, суждение. Пиррон же видит основной источник философского счастья в воздержании от суждений: «За воздержанием тенью следует атараксия — атара^1а». Философ, по Пиррону, — это тот, кто ищет счастья, а счастье есть невозмутимость и отсутствие страданий. Чтобы достичь такого счастья, надобно, как полагает Пиррон и его ученик Тимон, ответить на три вопроса о вещах: 1) из чего вещи состоят; 2) каким должно быть наше отношение к вещам; 3) какую пользу может принести человеку должное отношение к вещам. Уже пытаясь ответить на первый вопрос, мы попадаем в положение равновероятности, о котором Аристотель говорил, что сущности, оставаясь целостными и идентичными по числу, допускают противоположные определения. Но если у Аристотеля этот тезис открывал возможность активного отношения к вещам, выбора, изменения вещей через их движение в нужном для человека направлении, то у Пиррона как раз здесь и возникает «третий выбор» — требование предоставить течение вещей самому себе, поскольку любое наше вмешательство, любой наш выбор потребовали бы обоснования и вовлекли бы философа в фундаментальные трудности. Невозможность обосновать наше отношение к вещам предопределяет и ответ на третий вопрос: из этой невозможности можно извлечь лишь одну пользу — невозмутимость. 344 М.К.Петров Энесидем, Агригша, Секст Эмпирик придадут позднее этому учению изящную логическую форму «тропов», в которых будет уточнено, какими именно способами и на каком основании появляется та самая атараксия, которая подобно тени (стюйд TpoiGov) следует за воздержанием от суждений, причем в сферу скептической аргументации попадут и объективные, и субъективные основания для сомнения. Но уже в этой первой и основной скептической схеме без труда узнается олимпийская классика, «концепция невмешательства», какой мы ее видели, например, в легенде о человеке из царства Сун, где принцип невмешательства конкретизирован на фигуре безрассудного человека, который тянет из земли побеги, пытаясь помочь им расти быстрее. Идея невмешательства в ход событий или лишь ограниченного вмешательства имплицитносодержится и в новых философских течениях — в эпикуреизме и стоицизме, а также в появляющихся уже в римский период неопифагореизме и неоплатонизме. В 307 г. до н.э. Эпикур основал в Афинах «Сад» — философскую школу, основной предмет которой довольно точно фиксировался надписью на входе: «Странник, здесь тебе будет хорошо; здесь высшее благо — наслаждение». Это наслаждение и высшее благо есть атараксия, понятая как независимость от внешнего мира и собственных страстей, как способность активно уклоняться от политических и иных дел под лозунгом: «Проживи незаметно!» (Аххве РШХТССС;). Все остальное — познание природы, занятия философией — нужно лишь постольку, поскольку это необходимо для достижения счастья: «Если бы нас нисколько не беспокоили подозрения относительно небесных явлений и подозрения о смерти, что она имеет к нам какое-то отношение, а также непонимание границ страданий и

Античная культура. Философы России XX века. М. К. Петров Философия читать, Античная культура. Философы России XX века. М. К. Петров Философия читать бесплатно, Античная культура. Философы России XX века. М. К. Петров Философия читать онлайн